Цитаты из книги «Беги, Четверг, беги, или Жесткий переплет» Джаспер Ффорде

20 Добавить
В мире, где благоденствуют мамонты и дронты, а вместо самолетов в небе плывут дирижабли, тоже есть чем заняться. Но вот коварный злодей, посягнувший на национальное достояние, повержен, длившаяся больше ста лет Крымская война окончена, зарвавшиеся дельцы поставлены на место — и все это силами скромного литтектива Четверг Нонетот. Пресса захлебывается от восторга, любимая работа дарит приятные открытия. Казалось бы, самое время насладиться заслуженным покоем и обретенным наконец-то семейным...
В этом мире есть два типа людей: одни действуют, другие пробуют.
— Я скажу вам, что такое любовь, — заявила я. — Это слепая преданность, безропотная покорность, полное самоотречение, безоговорочное доверие. Это когда вы верите наперекор себе и всему свету, когда отдаете любимому всю душу!
ТИПА-дресс-код требовал, чтобы сотрудники придерживались в одежде «благородного консерватизма», но Корделия, пытаясь втиснуться в заданные рамки, явно умудрилась серьезно их растянуть.
Думаете, ваш отдел самый малобюджетный во всем ТИПА? Тогда прикиньте: у меня полгода на то, чтобы разобраться с газонокосильщиками, взять под контроль горец японский и найти подходящее множественное число для слова «фейхоа».
Жизнь Брэкстона Пшикса вращалась вокруг бюджета нашего отделения. Бюджет для него был дороже всего на свете. Если кто-то из нас смел хотя бы задуматься о сверхурочной работе, не сомневайтесь, у Брэкстона всегда был готов ответ, а именно: «Нет». По слухам, он потребовал в столовой, чтобы нам на обед давали порции поменьше. С тех пор в конторе его называли Кот Наплакал – за глаза, разумеется.
Вселенная всегда движется от упорядоченности к хаосу. Стакан падает и разбивается, но никогда не случалось, чтобы разбитый стакан сам собрался из осколков и вспрыгнул на стол.
— Стремление уйти от чувства вины — особый синдром, характерный для мужчин, — объяснил отец. — Признан медицинской наукой в две тысячи пятьдесят четвертом году.
Исторически и морально Крым принадлежал Российской империи, хоть ты тресни.
– А что в том пакете? – Запоздавший свадебный подарок. Это… – Он с любопытством оглядел странный вязаный предмет. – Это… нечто. – Отлично, – ответила я. – Как раз то, о чем я всегда мечтала.
В том-то и заключается изысканно странная — и угрожающе саморазрушительная — причудливость человеческой природы, что людям куда интереснее бессмысленные пустяки, чем настоящие новости.
Говорят, труднее всего спасать мир впервые, хотя лично мне это всегда представлялось непростым делом
По обе стороны от меня простирался обшитый деревянными панелями длинный темный коридор, вдоль которого от покрытого роскошным ковром пола до сводчатого потолка высились бесконечные книжные шкафы. По ковру шел элегантный геометрический узор, потолок украшали рельефы на античные темы, а с каждого карниза взирал бюст писателя. Высоко над головой через равные промежутки виднелись круглые окна, сквозь которые проникал дневной свет, отражаясь на полированном дереве. В библиотеке царила торжественная атмосфера. Вдоль стен тянулся длинный ряд читальных столов с бронзовыми лампами под зелеными абажурами. Библиотека казалась бесконечной, оба конца коридора терялись в полумраке. Но это не имело значения. Описывать библиотеку — все равно что любоваться картиной Тёрнера и при этом рассказывать о красоте рамы. Полки от пола до потолка были заставлены книгами. Сотни, тысячи, миллионы книг. В твердом переплете, в мягком, в кожаном, неправленые гранки, рукописи — все. Я подошла ближе и легонько провела пальцами по старинным фолиантам. Они оказались теплыми на ощупь. Я наклонилась и приложила ухо к корешкам. До меня донесся далекий гул, разговоры людей, шум машин, крики чаек, смех, шуршание прибоя по камням, ветер в зимнем лесу, далекий раскат грома, смех играющих детей, молот кузнеца — миллионы звуков одновременно. И тут на меня снизошло озарение, словно застилавшие разум тучи на мгновение раздвинулись и я с беспредельной ясностью осознала, что представляют собой все эти книги. Это были не просто слова на бумаге, призванные вызывать в нас ощущение реальности, — каждая из этих книг сама являлась реальностью. И сходства с теми, что я читала дома, они имели не больше, чем фотография с оригиналом. Эти книги были живыми!
Поскольку из наследия Шекспира найдено всего пять автографов, три страницы черновиков «Сэра Томаса Мора» и фрагмент рукописи «Короля Лира», то все, что хотя бы косвенно относится к Шекспиру и его времени, пахло большими деньгами. Для мелких антикваров поиск «Карденио» равнялся поискам Святого Грааля, лотерее с крупнейшим выигрышем на кону.
– Сейчас все возможно. Мы находимся в самом эпицентре изолированного высокосовпадательного локального энтропийного всплеска. – В чем, в чем? – Мы в псевдонаучном технотрепе.
– Это ваше право, мэм, – ответила я, – но любой специалист скажет вам то же самое. И дело даже не в стилистике. Видите ли, Шекспир не писал на бумаге в линеечку шариковой ручкой. А даже если бы и писал, то очень сомнительно, что он отправил бы Карденио разыскивать Люсинду в горах Сьерра-Морены на открытом «рейнджровере» под хиты группы «Крутая четверка».
Рост ради роста — это философия раковой клетки.
– Запомни, Четверг: научная идея, как и любая мысль – будь то религиозная, или философская, или еще какая, – всего лишь мода, только долгоживущая. Нечто вроде рок-группы.
– Научная мысль – вроде рок-группы? И как прикажешь это понимать?
– Ну, группы появляются все время. Они нам нравятся, мы покупаем диски, постеры, смотрим их по телевизору, творим кумиров, пока…
– …не появляется следующая рок-группа?
– Именно. Аристотель – рок-группа. Очень хорошая, но всего лишь шестая или седьмая. Он оставался кумиром, пока не появился Исаак Ньютон, но и Ньютона сместила с пьедестала следующая рок-группа. Те же прически, но другие движения.
– Эйнштейн, да?
– Да. Улавливаешь смысл?
– Значит, наш образ мыслей всего лишь каприз моды?
– Именно. Трудно представить себе новый образ мыслей? Попытайся. Пропусти тридцать-сорок рок-групп после Эйнштейна. Из далекого будущего Эйнштейн покажется нам человеком, уловившим отблеск истины и написавшим одну прекрасную мелодию и семь позабытых альбомов.
Мама суетилась вокруг волованов с курятиной. По какому-то капризу судьбы ее выпечка не совсем сгорела и выглядела вполне аппетитно, и это повергло маму в панику. Обычно ее попытки что-нибудь приготовить имели последствия, равносильные падению Тунгусского метеорита.
Описывать библиотеку — все равно что любоваться картиной Тёрнера и при этом рассказывать о красоте рамы.
— Но это же абсурд! — прокричал Хопкинс, когда его поволокли прочь. — Нет, — ответил следователь. — Это Кафка.