Цитаты из книги «Приключения Гекльберри Финна» Марк Твен

21 Добавить
Даже двадцать лет спустя после написания романа Марк Твен вспоминал о своем Геке, мальчишке-беспризорнике, «романтическом бродяге», как о самом дорогом для него герое. Это увлекательная история настоящей дружбы между сорванцом Гекльберри Финном и беглым рабом. Спасаясь от преследования, эта странная парочка отправляется в непредсказуемое путешествие по диким просторам Миссисипи. По пути героев ожидает столько невероятных приключений и необычных встреч, что их хватило бы на несколько историй!
Это все мусор, дрянь; и дрянь те люди, которые своим друзьям сыплют грязь на голову и поднимают их на смех.
Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы её отравил. Места она занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от неё никакого.
-Я сказал «пиршество» не потому, что так обыкновенно говорят, вовсе нет – обыкновенно говорят «похороны», - а потому,что «пиршество» правильней. В Англии уже никто не говорит «похороны» это не принято. У нас в Англии все говорят «пиршество» или «оргия». Оргия даже лучше, потому что вернее обозначает предмет. Это слово состоит из древнегреческого «орго», что значит «наружный», «открытый», и еврейского «гизум» — «сажать», «зарывать»; отсюда — «хоронить». Так что, вы видите, «похоронная оргия» — это открытые похороны, такие, на которых присутствуют все.
Она была лучше всех, и характера у нее было куда больше, чем у других девушек.
– Ну ладно, а из чего же мы ему сделаем чернила? – Многие делают из ржавчины со слезами; только это кто Попроще и женщины, а знаменитости пишут своей кровью.
Люди бывают очень жестоки друг к другу.
Джим сказал, будто пчелы не жалят дураков, только я этому не верю: я сам столько раз пробовал, и они меня не кусали.
Положим, человек ушибет себе палец, а потом отравится, а потом свалится в колодец и сломает себе шею и кто-нибудь придет и спросит, отчего он умер, так какой-нибудь дуралей может сказать: «Оттого, что ушиб себе палец». Будет в этом какой-нибудь смысл? Никакого.
А дураков во всяком городе куда больше, чем умных.
Нет лучше способа провести время, когда соскучишься: уснешь, а там, глядишь, куда и скука девалась.
Пустяки-то и помогают в жизни больше всего.
— Это не из-за мели, там мы совсем ненадолго задержались. У нас взорвалась головка цилиндра. — Господи помилуй! Кто-нибудь пострадал? — Нет, мэм. Убило негра. — Ну, это вам повезло; а то бывает, что и ранит кого-нибудь.
Сидит такая взволнованная, красивая и такая радостная и довольная, будто ей зуб вырвали.
Для начала они прочли лекцию насчет трезвости, но выручили такие гроши, что даже на выпивку не хватило.
Я вот только что сказала это самое брату Фелпсу. Он говорит: «Ну, что вы думаете, сестра Гочкис?» – «Насчет чего это?» – говорю. «Насчет этой мой ножки: как это так ее перепилили?» – говорит. «Что думаю? Не сама же она отвалилась, говорю, кто-нибудь ее да отпилил, говорю. Вот мое мнение, а там думайте, что хотите, говорю, а только мое мнение вот такое, а если кто думает по-другому, и пускай его думает, говорю, вот и все». Говорю сестре Данлеп: «Вот как, говорю…»
Что это за план, если с ним никакой возни не требуется?
Он сказал, что если когда-нибудь выйдет на свободу, так ни за что больше не сядет в тюрьму, даже за большое жалованье.
На похоронах всегда сморкаются чаще, чем где бы то ни было, кроме церкви.
Мэри-Джейн сидела на хозяйском месте, рядом с Сюзанной, и говорила всем, что печенье не удалось, а соленья никуда не годятся, куры попались плохие, очень жесткие, — словом, все те пустяки, которые обыкновенно говорят хозяйки, когда напрашиваются на комплименты; а гости отлично видели, что все удалось как нельзя лучше, и все хвалили — спрашивали, например: «Как это вам удается так подрумянить печенье?» или: «Скажите, ради бога, где вы достали такие замечательные пикули?» — и все в таком роде; ну, знаете, как обыкновенно за ужином — переливают из пустого в порожнее.
Она и прощения попросила, да еще как вежливо! Так деликатно, что приятно было слушать; мне даже захотелось еще больше ей наврать, чтобы она еще раз попросила прощения.
Она особенно не разбиралась и с удовольствием писала стихи о чем угодно, лишь бы это было что-нибудь грустное. Стоило кому-нибудь умереть, будь это мужчина, женщина или ребенок, покойник еще и остыть не успеет, а она уж тут как тут со своими стихами. Она называла их «данью покойному». Соседи говорили, что первым являлся доктор, потом Эммелина, а потом уже гробовщик; один только раз гробовщик опередил Эммелину, и то она задержалась из-за рифмы к фамилии покойного, а звали его Уистлер. От этого удара она так и не могла оправиться, все чахла да чахла и прожила после этого недолго.