Марина Цветаева - Пленный дух

Пленный дух

4.7
2 хотят послушать 7 рецензий
3 часа 40 минут
Чтобы добавить аудиокнигу в свою библиотеку либо оставить отзыв, нужно сначала войти на сайт.

Объем прозаического наследия Марины Цветаевой довольно обширен и многообразен - это и портреты, и воспоминания, и эссе, и очерки… Но в каком бы жанре не были написаны эти прозаические опусы - они интересны прежде тем, что они о самой Марине Цветаевой - ее характере и пристрастиях, симпатиях, о любви и товариществе. Как и в пронзительных стихах Марины Цветаевой, так и в ее прозе звучит этот единственный по своей правдивости и жизненности голос - голос великого поэта. Она не навязывает себя читателю, она незримо в каждом слове живет вместе со своими героями. Ее проза так же единственна и неповторима, как и поэзия - субъективная пристрастность, лирическая интимность, гармоническая целостность. Не надо расценивать ее прозаические откровения как мемуарный источник - это прежде всего художественная проза о ее образности, метафоричности, яркой речи и живости диалогов. Под крепким пером прозаика Цветаевой герои предстают преображенными ее поэтическим видением и вдохновением. Об этом сама Цветаева писала так: "Я, конечно, многое, все, по природе своей, иносказую… Фактов я не трогаю никогда, я их только - толкую". ©Радио Культура В премьерной программе цикла "Проза поэта" Алла Демидова представит два прозаических творения Марины Цветаевой - "Мой Пушкин" и "Пленный дух" ( "Моя встреча с Андреем Белым").

Лучшая рецензияпоказать все
Natalli написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Трудно говорить о такой безмерности, как поэт.



М.Цветаева.

У нее получилось. А кто бы еще смог рассказать о поэте, кроме как равный ему, тоже большой, поэт, собрат по перу?
Интересное это явление – проза поэта. Настоящего поэта. По ней не получается пробегать глазами - ее разгадываешь как шифр, читаешь как стих. Мне приходилось читать небольшими отрывками. Как ложку меда взять, а потом ходить и смаковать, распознавая все оттенки вкуса. Уж очень это изысканное и калорийное блюдо. Ну, вот как, скажите, не остановиться и не полюбоваться на эти слова:

В 1922 году, на Воздвиженке, меня окликнула молодая женщина с той обычной советской присыпкой пепла на лице, серьезной заботы и золы, уравнивающей и пол, и возраст, молодость заравнивающей как лопатой.



В поэзии самой Марины Цветаевой всегда удивляла и даже пугала эта ее всеохватность и всегда – самая сердцевина страстей. Так писать о сути, сразу – о сути, без описаний, умеет только она.
Чувственная проза. До предела наполненная страстями, эмоциями, ощущениями, ассоциациями. Она избыточна, она так пестра и непричесанна, так неожиданна, что кажется живой. Будто настоящие ее герои предстают перед изумленным взором читателя, и нет этих ста лет, что отделяют нас от того времени.
А книга-то об обыденном! Цветаева говорит о конкретных людях и их повседневной жизни, о неустроенности их быта, в контексте событий начала ХХ века. По сути – о томлении мятежного духа поэта в жестких рамках быта и условий эпохи.

Это книга - эссе об Андрее Белом. Вернее «Моя встреча с Андреем Белым». Цветаева ведь могла писать только о том, что она сама пережила и прочувствовала. Вся ее проза поэтому – дневниковая. То, каким он виделся ей – провидице, ведунье, знатоку человеческих душ, по-собачьи чувствующей и угадывающей их самую суть, – таким предстает и перед читателями. Большой ребенок, одинокий, беззащитный, непонятый, страдающий от своей избыточности всего внутреннего, от нерастраченности, от неприспособленности ко всему внешнему.

Ничего одиноче его вечной обступленности, обсмотренности, обслушaнности я не знaлa. Нa него смотрели, верней: его смотрели, кaк спектaкль, срaзу, после зaнaвесa бросaя его одного, кaк огромный Имперaторский теaтр, где остaются одни мыши.
А смотреть было нa что. Всякaя земля под его ногою стaновилaсь теннисной площaдкой: рaкеткой: лaдонью. Земля его кaк будто отдaвaлa - тудa, откудa бросили, a то - опять возврaщaло. Просто, им небо и земля игрaли в мяч.
Мы - смотрели.


Хочется сказать банальное: стихи в прозе. Но иначе это не назовешь. Верно найденное слово, определение, афористичность мысли. Умение от внешних описаний жестов, манеры говорить, держаться – понять и описать ту внутреннюю жизнь, что кипела, постоянно видоизменяясь, находя выход в случайных и нелепых порой выходках, так непонятных обывателям.

То с перил, то с кафедры, то с зеленой ладони вместе с ним улетевшей лужайки, всегда обступленный, всегда свободный, расступаться не нужно, ich überflieg euch! [Я перелетаю через вас! (нем.).] в вечном сопроводительном танце сюртучных фалд (пиджачных? все равно — сюртучных!), старинный, изящный, изысканный, птичий — смесь магистра с фокусником, в двойном, тройном, четвертном танце: смыслов, слов, сюртучных ласточкиных фалд, ног, — о, не ног! — всего тела, всей второй души, еще-души своего тела, с отдельной жизнью своей дирижерской спины, за которой — в два крыла, в две восходящих лестницы оркестр бесплотных духов…
— о, таким тебя видели все, от швейцарского тайновидца до цоссенской хозяйки, о, таким ты останешься, пребудешь, легкий дух, одинокий друг!

Я уже начала читать книгу, когда мне пришлось ехать по работе в областной центр. Терять времени не хотелось, а читать книгу, трясясь в «газели» по весенней разбитой дороге, ну просто невозможно. И вот я решила, чтоб не прерываться, послушать аудиокнигу. Читала Ирина Ерисанова. Я слушала и не узнавала цветаевский текст! Она так железно-методично читала, своим, несколько скрипучим, голосом, так припечатывала, нарочито выделяла слова, стремясь придать им значение, что я подумала: а как бы его прочла сама Цветаева? Вдруг до жути захотелось услышать ее голос! А ведь Цветаева еще умела на бумаге мастерски передать чужую речь, все ее герои говорят своими голосами, с их манерой, интонацией, характерным языком и диалектным тоже. Как бы она озвучила их речь?
Уже дома вечером заглянула в интернет, порылась там, но так и не нашла записей голоса самой Марины Цветаевой. Многих поэтов серебряного века мы можем слышать, а ее нет. Остается только гадать каким он был…

Искренняя моя благодарность Елене Artevlada за совет во флэшмобе 2013.

Мы настоятельно рекомендуем вам зарегистрироваться на сайте.
0 слушателей
0 отзывов


Natalli написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Трудно говорить о такой безмерности, как поэт.



М.Цветаева.

У нее получилось. А кто бы еще смог рассказать о поэте, кроме как равный ему, тоже большой, поэт, собрат по перу?
Интересное это явление – проза поэта. Настоящего поэта. По ней не получается пробегать глазами - ее разгадываешь как шифр, читаешь как стих. Мне приходилось читать небольшими отрывками. Как ложку меда взять, а потом ходить и смаковать, распознавая все оттенки вкуса. Уж очень это изысканное и калорийное блюдо. Ну, вот как, скажите, не остановиться и не полюбоваться на эти слова:

В 1922 году, на Воздвиженке, меня окликнула молодая женщина с той обычной советской присыпкой пепла на лице, серьезной заботы и золы, уравнивающей и пол, и возраст, молодость заравнивающей как лопатой.



В поэзии самой Марины Цветаевой всегда удивляла и даже пугала эта ее всеохватность и всегда – самая сердцевина страстей. Так писать о сути, сразу – о сути, без описаний, умеет только она.
Чувственная проза. До предела наполненная страстями, эмоциями, ощущениями, ассоциациями. Она избыточна, она так пестра и непричесанна, так неожиданна, что кажется живой. Будто настоящие ее герои предстают перед изумленным взором читателя, и нет этих ста лет, что отделяют нас от того времени.
А книга-то об обыденном! Цветаева говорит о конкретных людях и их повседневной жизни, о неустроенности их быта, в контексте событий начала ХХ века. По сути – о томлении мятежного духа поэта в жестких рамках быта и условий эпохи.

Это книга - эссе об Андрее Белом. Вернее «Моя встреча с Андреем Белым». Цветаева ведь могла писать только о том, что она сама пережила и прочувствовала. Вся ее проза поэтому – дневниковая. То, каким он виделся ей – провидице, ведунье, знатоку человеческих душ, по-собачьи чувствующей и угадывающей их самую суть, – таким предстает и перед читателями. Большой ребенок, одинокий, беззащитный, непонятый, страдающий от своей избыточности всего внутреннего, от нерастраченности, от неприспособленности ко всему внешнему.

Ничего одиноче его вечной обступленности, обсмотренности, обслушaнности я не знaлa. Нa него смотрели, верней: его смотрели, кaк спектaкль, срaзу, после зaнaвесa бросaя его одного, кaк огромный Имперaторский теaтр, где остaются одни мыши.
А смотреть было нa что. Всякaя земля под его ногою стaновилaсь теннисной площaдкой: рaкеткой: лaдонью. Земля его кaк будто отдaвaлa - тудa, откудa бросили, a то - опять возврaщaло. Просто, им небо и земля игрaли в мяч.
Мы - смотрели.


Хочется сказать банальное: стихи в прозе. Но иначе это не назовешь. Верно найденное слово, определение, афористичность мысли. Умение от внешних описаний жестов, манеры говорить, держаться – понять и описать ту внутреннюю жизнь, что кипела, постоянно видоизменяясь, находя выход в случайных и нелепых порой выходках, так непонятных обывателям.

То с перил, то с кафедры, то с зеленой ладони вместе с ним улетевшей лужайки, всегда обступленный, всегда свободный, расступаться не нужно, ich überflieg euch! [Я перелетаю через вас! (нем.).] в вечном сопроводительном танце сюртучных фалд (пиджачных? все равно — сюртучных!), старинный, изящный, изысканный, птичий — смесь магистра с фокусником, в двойном, тройном, четвертном танце: смыслов, слов, сюртучных ласточкиных фалд, ног, — о, не ног! — всего тела, всей второй души, еще-души своего тела, с отдельной жизнью своей дирижерской спины, за которой — в два крыла, в две восходящих лестницы оркестр бесплотных духов…
— о, таким тебя видели все, от швейцарского тайновидца до цоссенской хозяйки, о, таким ты останешься, пребудешь, легкий дух, одинокий друг!

Я уже начала читать книгу, когда мне пришлось ехать по работе в областной центр. Терять времени не хотелось, а читать книгу, трясясь в «газели» по весенней разбитой дороге, ну просто невозможно. И вот я решила, чтоб не прерываться, послушать аудиокнигу. Читала Ирина Ерисанова. Я слушала и не узнавала цветаевский текст! Она так железно-методично читала, своим, несколько скрипучим, голосом, так припечатывала, нарочито выделяла слова, стремясь придать им значение, что я подумала: а как бы его прочла сама Цветаева? Вдруг до жути захотелось услышать ее голос! А ведь Цветаева еще умела на бумаге мастерски передать чужую речь, все ее герои говорят своими голосами, с их манерой, интонацией, характерным языком и диалектным тоже. Как бы она озвучила их речь?
Уже дома вечером заглянула в интернет, порылась там, но так и не нашла записей голоса самой Марины Цветаевой. Многих поэтов серебряного века мы можем слышать, а ее нет. Остается только гадать каким он был…

Искренняя моя благодарность Елене Artevlada за совет во флэшмобе 2013.

feny написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Просто удивительно, как Цветаевой удалось схватить и передать язык Белого. Его не узнать невозможно, если только на днях закончила читать «Петербург».
Язык, используемый Андреем Белым в романе, не стилистическая находка, это его повседневность (не путать с приземленностью). Понимаешь, как права Цветаева, утверждая:

Символизм меньше всего литературное течение.


И как прекрасно Цветаева характеризует Белого, говоря:

…это не просто вдохновение словесное, это - танец.


Танец, в котором Белый кружится, порхает – танец старинный, изящный, изысканный, танец слов, смыслов, всего тела, всей души.

Цветаева, как прекрасный поэт, как великая творческая личность сумела замечательно рассказать о своих встречах с Андреем Белым, донести, представить, показать образ необычайно интересного человека. Даже не человека, а духа, парящего над всеми.

З.Ы. Хочу сказать несколько слов, не имеющих отношения к основному герою. При встречах Цветаевой с Белым часто присутствовала ее дочь. На страницах этого эссе кроме восхищения и уважения по отношению к Белому, столько любви к собственному ребенку. Ее не меньше, чем у Ариадны к матери, высказанной здесь.

laisse написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Очень люблю прозу Цветаевой. Лучше всего, конечно, дневниковая, эта сначала кажется непролазной немножко. Втягиваешься.
Все эти книжки как-то поставили у меня в голове на место Серебрянный век и окончательно смели все остатки школьных представлений. Но все равно... Они хорошие, они очень, почти отчаянно живые. Это не их заслуга - обычные люди, просто время такое было. Звонкое.
И Мандельштам... Да, Мандельштам прекрасен.

Eugenia_Kokone написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Прошляпила я русскую литературу. Пропустила мимо ушей, чувств и самой себя. Или она меня не подпустила близко - капризная вольная русская душа.
А Цветаева - она ведь родная. Она ведь Марина. Она ведь немного "Я" и "не-Я".

libra-17 написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Мне просто нравится читать Цветаеву, нравится музыка её текстов, ритмика, волшебные словоплетения - окунаясь в них я получаю практически физическое наслаждение. Но быстро её не прочитать, тексты сложные для восприятия "на лету".

В этой книге собраны статьи про людей (поэтов!), которых она действительно любила - человека в поэте и поэта в человеке, неразрывно - по-другому (других - так) не смогла бы. И, мне кажется, эти люди не могут не понравиться читателю - так искренне она пишет и любит.

Отрывки из статьи "Искусство при свете совести" дались тяжело. Может быть, потому что я достаточно далека от искусства и слова здесь были для меня куда более "просто словами", чем в остальных статьях.

admin добавил цитату 1 год назад
Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил.
admin добавил цитату 1 год назад
В Zoo, перед клеткой огромного льва, львам – льва, Аля:
– Мама, смотрите! Совершенный Лев Толстой! Такие же брови, такой же широкий нос и такие же серые маленькие злые глаза – точно все врут.
– Не скажите! – учтиво и агрессивно сорокалетний – восьмилетней. – Лев Толстой, это единственный человек, который сам себя посадил под стеклянный колпак и проделал над собой вивисекцию.
admin добавил цитату 1 год назад
И – еще одно. Если нынешние не говорят “люблю”, то от страха, во-первых – себя связать, во-вторых – передать: снизить себе цену. Из чистейшего себялюбия. Те – мы – не говорили “люблю” из мистического страха, назвав, убить любовь, и еще от глубокой уверенности, что есть нечто высшее любви, от страха это высшее – снизить, сказав “люблю” – недодать.
admin добавил цитату 1 год назад
Каждый литературный псевдоним прежде всего отказ от отчества, ибо отца не включает, исключает. Максим Горький, Андрей Белый – кто им отец?
admin добавил цитату 1 год назад
На него смотрели, верней: его смотрели, как спектакль, сразу, после занавеса бросая одного, как огромный Императорский театр, где остаются одни мыши.
А смотреть было на что. Всякая земля под его ногою становилась теннисной площадкой: ракеткой: ладонью. Земля его как будто отдавала – туда, откуда бросили, а то – опять возвращало. Просто, им небо и земля играли в мяч.