Юрий Нагибин - Встань и иди

Встань и иди

4.4
2 хотят послушать 5 рецензий
5 часов 37 минут
Альтернативные озвучки
Чтобы добавить аудиокнигу в свою библиотеку либо оставить отзыв, нужно сначала войти на сайт.

Повесть «Встань и иди» — история взаимоотношений отца и сына, от имени которого выступает рассказчик-автор. Разделенная на относительно короткие двадцать две главы, она честно рассказывает о сыновних чувствах, искренних и спонтанных, переходящих от обожания к жалости, от глубокой преданности к исполнению долга, от искренней любви к снисходительности и даже злобе. Благополучно сложившаяся судьба сына-писателя вступает в постоянное противоречие с судьбой отца-арестанта, отца-ссыльного, не имеющего приличного и постоянного места жительства.

Лучшая рецензияпоказать все
sergei_kalinin написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Что-то в последнее время подсел я на Нагибина... Что бы там ни говорили, но хорошая литература в СССР была, и тексты Юрия Нагибина тому наглядный пример.

Все вещи в этом сборнике по-своему хороши, но вот заглавная - повесть "Встань и иди" - меня просто порвала :(. Думаю, что книгу стоит читать хотя бы ради неё одной...

Сама по себе повесть уникальна: автор очень долго прятал её ( http://newokruga.ru/30-let-povest-vstan-i-idi-yuriy-nagibin-pryatal-v-lesu/ ), так как в ней много личной боли и правды о сталинских лагерях. Нет, это не наблюдения изнутри лагерной жизни. Это до предела биографичный текст о том, как система ломала человеческие судьбы, отобрав у главного героя отца, исковеркав его отношения с ним.

По форме текст - это типичный "роман взросления". Где есть воспоминания мальчика о восхитительном и могучем отце, наделённом множеством талантов. Есть подростково-юношеское разочарование ("Он всего-лишь обычный человек, а не полубог"). Есть стремление быть лучше, конкурировать, показать всему миру, что "я не хуже (достоин) его". Есть в конце также принятие его (отца) настоящего, и глубокое уважение к его мудрости, опыту и действительно сильным сторонам его личности.

Но ко всем этим, в общем-то естественным, этапам мужского становления добавляется дух времени. Точнее, ужас того времени... Гордость отцом сменяется сомнением ("А вдруг его за дело посадили?"), страхом ("Что теперь без него будет с нами?"), стремлением спасти его из лагеря, или хотя бы немного облегчить его жизнь. Сомнения и страхи переживаются ГГ как "душевная дрянь", перебороть в себе которую, ох, как не просто :(. А слабый отец, которого нужно "спасать" и о котором надо "заботиться" неожиданно оказывается более мужественным и сильным, чем его "успешный" сын.

Зигмунд Фрейд (кажется) в своё время цитировал древнюю арабскую пословицу: "Настоящий мужчина рождается только после смерти отца". Разумеется, он подразумевал психоаналитические заморочки - Эдипов комплекс и всё такое... Вроде как убиваешь в самом себе страх перед отцовскими фигурами, и сам становишься отцом. Но примитивненько это всё как-то у Фрейда :((( Упрощено до невозможности, потому что кроме банальной конкуренции двух самцов за альфа-статус есть ещё между отцом и сыном уважение, любовь, благодарность, дружба, забота - и много ещё чего хорошего и плохого! И вот эту самую глубину и многомерность отношений Нагибин раскрывает удивительно тонко и точно.

Ещё раз не соглашусь вот с Фрейдом... Если отцы умирают рано, то мы получаем поколение "вечных мальчиков", растущих как трава в поле и/или искорёженных однобоким женским воспитанием. А в современном обществе отцы умирают поздно (хорошая медицина, высокий уровень жизни и т.п.). И что - настоящие мужчины больше совсем не рождаются?!

Становление мужчины меньше всего происходит через смерть отца (реальную или символическую, как у Фрейда). Оно происходит благодаря способности взять "силу сильного". Кто-то просто неосознанно подражает и перенимает. А кто-то сознательно работает над собой - выстраивая себя относительно "настоящего" мужчины (=отца).

Процесс этот непростой, а тут в повести сама жизнь ставит уникальный эксперимент - когда встречи ГГ с отцом происходят урывками и на фоне лагерных пейзажей. Когда во время каждой новой встречи он заново открывает своего отца и заново переоценивает собственную "мужественность". И даже если всё это и начинается как "эдиповы догонялки" (стремление ГГ доказать самому себе, что не хуже/достоин похвалы своего отца), то путь этот заводит его очень глубоко. И проводит к благодарности, к пониманию собственной уникальности и силы.

И в самом конце текста (цитата): "...я вновь обрел то странное, острое, непонятно властное, что называется редко звучащим на моих губах словом "отец". Обычно с отцом связывает сильное начало в душе человека. Для меня же это было иным: мягким, страдающим, спасающим от последней грубости. Я должен быть ему благодарен больше, чем любой другой сын благодарен отцу, кормившему, поившему, одевавшему, воспитывавшему его. Я кормил, поил, одевал отца. И тут мое чувство совершенно свободно. Но благодаря отцу я узнал столько всяческой боли, сколько не причинила мне вся моя остальная жизнь. Это единственная основа моего душевного опыта, остальное во мне дрянь и грубость".

И главный нагибинский ответ Фрейду: мужчина становится мужчиной не после смерти отца, он становится им, когда становится отцом по отношению к собственному отцу.

PS (личное) Вселенная в очередной раз удивляет меня... Ещё не прошло года, как из жизни ушёл мой отец. И складывается впечатление, что вселенная дарит мне тексты, которые помогают мне пережить это. Сначала это была книга С.Золотцева https://www.goodreads.com/review/show/1721792624 . Теперь вот текст Нагибина, который я выбрал совершенно наугад. И читал эту маленькую повесть необычайно долго, потому что нахлынуло столько воспоминаний о моём отце... Это большая работа души. И спасибо этой повести, она помогла мне многое понять в себе.

Мы настоятельно рекомендуем вам зарегистрироваться на сайте.
3 слушателей
0 отзывов


sergei_kalinin написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Что-то в последнее время подсел я на Нагибина... Что бы там ни говорили, но хорошая литература в СССР была, и тексты Юрия Нагибина тому наглядный пример.

Все вещи в этом сборнике по-своему хороши, но вот заглавная - повесть "Встань и иди" - меня просто порвала :(. Думаю, что книгу стоит читать хотя бы ради неё одной...

Сама по себе повесть уникальна: автор очень долго прятал её ( http://newokruga.ru/30-let-povest-vstan-i-idi-yuriy-nagibin-pryatal-v-lesu/ ), так как в ней много личной боли и правды о сталинских лагерях. Нет, это не наблюдения изнутри лагерной жизни. Это до предела биографичный текст о том, как система ломала человеческие судьбы, отобрав у главного героя отца, исковеркав его отношения с ним.

По форме текст - это типичный "роман взросления". Где есть воспоминания мальчика о восхитительном и могучем отце, наделённом множеством талантов. Есть подростково-юношеское разочарование ("Он всего-лишь обычный человек, а не полубог"). Есть стремление быть лучше, конкурировать, показать всему миру, что "я не хуже (достоин) его". Есть в конце также принятие его (отца) настоящего, и глубокое уважение к его мудрости, опыту и действительно сильным сторонам его личности.

Но ко всем этим, в общем-то естественным, этапам мужского становления добавляется дух времени. Точнее, ужас того времени... Гордость отцом сменяется сомнением ("А вдруг его за дело посадили?"), страхом ("Что теперь без него будет с нами?"), стремлением спасти его из лагеря, или хотя бы немного облегчить его жизнь. Сомнения и страхи переживаются ГГ как "душевная дрянь", перебороть в себе которую, ох, как не просто :(. А слабый отец, которого нужно "спасать" и о котором надо "заботиться" неожиданно оказывается более мужественным и сильным, чем его "успешный" сын.

Зигмунд Фрейд (кажется) в своё время цитировал древнюю арабскую пословицу: "Настоящий мужчина рождается только после смерти отца". Разумеется, он подразумевал психоаналитические заморочки - Эдипов комплекс и всё такое... Вроде как убиваешь в самом себе страх перед отцовскими фигурами, и сам становишься отцом. Но примитивненько это всё как-то у Фрейда :((( Упрощено до невозможности, потому что кроме банальной конкуренции двух самцов за альфа-статус есть ещё между отцом и сыном уважение, любовь, благодарность, дружба, забота - и много ещё чего хорошего и плохого! И вот эту самую глубину и многомерность отношений Нагибин раскрывает удивительно тонко и точно.

Ещё раз не соглашусь вот с Фрейдом... Если отцы умирают рано, то мы получаем поколение "вечных мальчиков", растущих как трава в поле и/или искорёженных однобоким женским воспитанием. А в современном обществе отцы умирают поздно (хорошая медицина, высокий уровень жизни и т.п.). И что - настоящие мужчины больше совсем не рождаются?!

Становление мужчины меньше всего происходит через смерть отца (реальную или символическую, как у Фрейда). Оно происходит благодаря способности взять "силу сильного". Кто-то просто неосознанно подражает и перенимает. А кто-то сознательно работает над собой - выстраивая себя относительно "настоящего" мужчины (=отца).

Процесс этот непростой, а тут в повести сама жизнь ставит уникальный эксперимент - когда встречи ГГ с отцом происходят урывками и на фоне лагерных пейзажей. Когда во время каждой новой встречи он заново открывает своего отца и заново переоценивает собственную "мужественность". И даже если всё это и начинается как "эдиповы догонялки" (стремление ГГ доказать самому себе, что не хуже/достоин похвалы своего отца), то путь этот заводит его очень глубоко. И проводит к благодарности, к пониманию собственной уникальности и силы.

И в самом конце текста (цитата): "...я вновь обрел то странное, острое, непонятно властное, что называется редко звучащим на моих губах словом "отец". Обычно с отцом связывает сильное начало в душе человека. Для меня же это было иным: мягким, страдающим, спасающим от последней грубости. Я должен быть ему благодарен больше, чем любой другой сын благодарен отцу, кормившему, поившему, одевавшему, воспитывавшему его. Я кормил, поил, одевал отца. И тут мое чувство совершенно свободно. Но благодаря отцу я узнал столько всяческой боли, сколько не причинила мне вся моя остальная жизнь. Это единственная основа моего душевного опыта, остальное во мне дрянь и грубость".

И главный нагибинский ответ Фрейду: мужчина становится мужчиной не после смерти отца, он становится им, когда становится отцом по отношению к собственному отцу.

PS (личное) Вселенная в очередной раз удивляет меня... Ещё не прошло года, как из жизни ушёл мой отец. И складывается впечатление, что вселенная дарит мне тексты, которые помогают мне пережить это. Сначала это была книга С.Золотцева https://www.goodreads.com/review/show/1721792624 . Теперь вот текст Нагибина, который я выбрал совершенно наугад. И читал эту маленькую повесть необычайно долго, потому что нахлынуло столько воспоминаний о моём отце... Это большая работа души. И спасибо этой повести, она помогла мне многое понять в себе.

margarin4ik написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Мое сердце разорвалось на части.

Я, конечно, талантливый выбиратель книг на поездку в поезде, ничего не скажешь. О повести этой ничего не знала - и вот результат: жмусь, зареванная, на своем боковом сиденье, и думаю о том, что книга близка до боли. И именно болью своей близка.
Близка чувством вины, близка искренностью, настоящей даже исповедальностью. Близка своим внутренним теплом - теплом любви к родителю своему, которого порой и стыдишься, на которого, бывает, злишься, с которым нередко не соглашаешься. Но ты - его продолжение, как и он - твое.
Книга-искупление, которая неожиданно нашла меня в самом, казалось бы, неподходящем для этого месте - трясущемся вагоне поезда. А может, все вышло именно так, как нужно. И как будто вагоны эти протянули нить от меня к вагонам тем - закольцевали. И возили, возили, возили по этому кольцу. До головокружения.
И, когда вышла на улицу, словно вырвалась из цепи этой. И слезы градом.

TatKursk написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Исповедь сына.

Повесть Ю.Нагибина "Встань и иди " я бы назвала исповедью сына, откровенным анализом своего отношения к отцу, незаслуженно репрессированному и изолированному от семьи, от любимой Москвы.
Слово "отец " даёт весомость в своем значении, но отец Сергея после десятилетних ссылок, жизни в других городах (проживание в Москве ему было запрещено ), внешне никак не подходил к весомому и важному слову "отец", тщедушный, сухонький человек, но с какой огромной силой воли, с неугасимой верой в то, что встреча с семьёй и любимым городом не за горами...
Очень трудно читать эту психологически тонко написанную повесть, это анализ и размышление, это самобичевание и признание в предательстве сына к отцу. Но в тоже время - это смелый поступок рассказать о своей боли, которая останется в сыновнем сердце до конца дней.

Kelderek написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Литературный отец

В годы перестройки любили шутить насчет просьбы Сталина написать роман «Отец». «Мать»-то уже была в наличии.

Нагибин, как завзятый литературный многостаночник, в перестроечные годы заказ вождя выполнил.

«Встань и иди» (1987) - вполне себе перестроечная, гуманистическая и исповедальная литература.

Первое и второе в ней не очень интересно. Они, несамостоятельны, приложения к третьему. Далеко неоригинальны, если рассматривать их по отдельности.

Поскольку на дворе время ускорения и гласности, тема репрессий была просто обязательна. Папа рассказчика (здесь вымышленное переплетается с биографическим) сидел в местах как далеких, так и не столь отдаленных. Перед читателем печальная повесть его расстроенной жизни. Вместо семьи и московской квартиры – темные углы и мерзлые бараки, одиночество и смерть в глуши.

Беда коснулась и сына, о чем и разговор на сотню страниц, правда, в плоскости этической и психологической. В остальном он был сыт, обут, литературно обласкан и окружен женами и мамой. Случившееся с отцом повлияло на личность, а не на жизнь и смерть.

В повести «Встань и иди» есть где разгуляться справедливому, без всякой издевки, возмущению – разве это правильно, разве так можно? Конечно, нельзя. Тут никаких возражений. Кроме одного замечания в сторону: разве это не очевидно? Ну да ладно, повторенье – мать ученья. Да и в семидесятилетие Великой Октябрьской революции многие читатели могли и не знать, ГУЛАГ и его обитатели были в новинку, целый пласт жизни открылся. Это нам сейчас все уши прожужжали, стерли живое эмоциональное отношение к истории бесконечным менторским нудением.

Но тут личная история, чем, вроде бы, и должна быть интересна. Рассказчик – второе Я писателя, что сообщает всему происходящему в повести видимость такого почти раскольниковского признания: вышел к людям даже лучше чем на площадь, и сказал. Но ключевое слово здесь «видимость».

Весь текст уход от существа проблемы. Маскировка глубинных процессов и переживаний.

Начнем издалека, то есть с ближнего, того, что кажется ясным, простым и очевидным. Нагибин считается мастером литературно изощренным, стилист, ударник прозаического труда. Спору нет, умения ему не занимать. Но и по этой поздней, выросшей из богатого писательского опыта, вещи, видно, что дарование его не было естественным. Среди местами богатой речи, где автор отпускает себя, нет-нет, да и даст петуха. Стилистический полет оборачивается литературной приглаженностью, вместо красоты – красивость, вместо искренности – автоматическое нажатие эмоциональных кнопок и педалек.

Но язык, стиль, форма – это все так, вторичное. Текст повести, при кажущейся своей пронзительности и неожиданном финальном твисте, разочаровывает в главном – в образе отца.

Перед нами совершенно литературная, не только сочиненная, но и местами основательно налганная история. И ложь, и сочинительство не дают состояться исповеди, тянут повесть на дно. «Встань и иди» по формату требует искренности, а получается очередное беллетристическое трень-брень, литература травмы.

Текст выдержан в традиции. Я не про «Один день…», а про классику – Толстой «Детство. Отрочество. Юность», Тургенев «Отцы и дети». Брезжит где-то на горизонте и первопроходец отцовской репрессированной темы товарищ Трифонов.

Внутренний замах – развить традицию, достоин уважения. Но вот исполнение подводит. И отец, и сын слишком искусственны, сценарны, слишком много всякого прочитанного и сыгранного к ним налипло. Классический случай: мастерство искушенного цеховика, крепкого автора, не чурающегося работы, не пускает в рай.

Ремесленным пером Нагибин поверяет читателю повесть о мученике-отце и сыне-отступнике. Нет сомнения ни в мученичестве, ни в предательстве. Есть сомнения в верности взятой тональности. Дело не в теме, а раскрытии. Не в постановке пера, а в его наполнении подлинными чувствами, а не той душевной дрянью, в которой признается не только рассказчик, но, пожалуй, и сам Нагибин.

Мы глядим на отца рассказчика в узкую трубочку. И вроде бы такое сужение мотивировано: сын глядит на отца снизу вверх восхищенными глазами. Отец – лучший, отец мудрый, мучимый и гонимый. Но ведь нам неизвестна причина мучений.

Тут не о юриспруденции разговор, а о психологической, гуманистической оценке. И добро бы у нас на отца ничего не было. Но ведь прорывается за всем этим «покаянным» умилением: отец был погружен в поэзию биржи, и он был слаб (как вначале повести отец по-детски возвеличивается, так ближе к концу он по-юношески ставится на место пониже). То есть он из породы стрекоз и бабочек, порхающих по жизни. С таким хорошо быть, но не жить. Вид мармеладовского страдания вынести можно только на час (разве не это с рассказчиком и происходит?). Жена и не вынесла. Завела сыну отчима.

Ложь продолжается. Рассказчик обуреваем приступами совести – вычеркнул отца из своей жизни. Это производит неверное впечатление на чувствительных читателей, привыкших к типажу сталинских времен «отрекся от родителей», «Павлик Морозов». Но позвольте, давайте обратимся к фактам. С отцом героя развелись. Можно, конечно, горевать по биологическому отцу, но юридически тут уже вряд ли раскрутишь тему предательства. Мама и впрямь взяла все грехи на себя. Чего печалится? А если скорбеть, то о ней, выкарабкивающейся самой и ищущей для сына лучшего места под солнцем в отличие от незадачливого отца, свое (и чужое) счастье пустившего по ветру.

Философских вопросов можно набросать еще больше. Есть ли у сына, «забросившего» отца в Рохме основания для терзаний по человеку, который в раннем детстве отплывал спозаранку в мир пиратской развеселой «биржевки» на целый день, внимать поэзии разноцветных бумажек?

Мальчик выдумывает, творит в повести папу и получается очень литературно. Вот, к примеру, та же жизнь в засасывающей житейской рутине походит не то на тургеневские описания отношений Кирсанова с Фенечкой, не то на гончаровское житье Обломова с Агафьей Пшеницыной. Нам рисуют довольно нарочитую картину насильственного (ведь селиться в столицах нельзя) погружения в мещанское болото. Ненависть рассказчика, которым прикрылся Нагибин, к российской провинции велика. Что ж, болото очень может быть. Но от куда оно взялось? Оно ведь и при Горьком было. И при Салтыкове-Щедрине. И при Гоголе. Нагибину бы не помешало это объяснить. Но он выше такого рода вопросов.

Перед нами опять классическая картина лучших людей и противостоящего им быдла. Но быдло это внеидеологическое состояние, это факт антропологии. Почему отец героя лучший? Объяснений, кроме пристрастной аргументации сына нет.

Несколько бытовых упреков, понижающих ценность повести, как выпада в адрес режима. Отец дважды был осужден, и оба раза после отсидки выбивался на должность. То есть кончил жизнь не под забором, не нищим, и даже не дворником или слесарем-сборщиком инструментального мусора. Рассказчик намекает на «таланты» родителя. Но к талантам надобно иметь и пустующие места. Нынче вот таких нет. И таланты не имеют никакой пользы.

Еще бытовая деталь. Отец пугает окружающих рассказом о том, что они едали на зоне крыс. Все в шоке. Что ж, неприятно. Но кроме этого, разве могут такому удивляться люди, которые недавно, в войну вываривали картофельную шелуху и питались ботвой?

А вот другое.1940 год. Рассказчик едет к отцу на зону, захватив в виде гостинца телятины, портвейна, коньяка и много чего. Много ли советских людей тогда едали телятины? Не думаю. Вот где пролегал тогда раздел народного тела: по телятине, по телятине.

Оттого не трогает и возникающее по окончании поездки противопоставление: отец в барак, сын - к девушке в санаторий. Но так было всегда. Всегда были, кто сидит, а кто на воды. Не отправляться же всем в барак? А если так, и здесь имеется в виду отсутствие некоей антифады и соглашательство, то стыдиться надо не санатория, а собственной неспособности вызволить отца из барака или к нему присоединиться.

В отношениях отца и сына, изображенных в повести есть тоже нечто неправильное. Вроде бы понятно сожаление о несделанном: не помог, не был рядом. Но ведь здесь о другом. Рассказ сына об отце – способ неговорения о себе, или утаивания в сказанном совершенно иного неискреннего, отличающегося от того, что звучит в повести.

В муках героя есть некая натяжка, рисовка. «У меня тоже должна быть трагедия. Тема самая актуальная».

В повести есть эпизод, когда рассказчик самокритично оценивает свой вид как показной. Так вся совестливая тематика такова. Человека, взрослого в особенности, можно и должно поддержать. Но невозможно прожить жить за него. При таком раскладе мы имеем дело с какими-то фантомными болями. В том, как выставляет себя герой со своей болью – предвестие современной обманной неискренней ноющей литературы. В этом же оттенок превосходства, победа в вечном соперничестве с отцом. Удовлетворенный эдипов комплекс. Я поднялся выше отца. Я победил его, даже мама осталась со мной. Я снисходил до него, он был в моей власти (что естественно не соответствует действительности – отец прожил свою, а не предписанную ему рассказчиком жизнь).

Нагибин полагает неизбежность предательства со стороны детей. Но его финальный финт, отягчающий трагедию (они поменялись местами) – чистой воды литературщина. Сперва отцы заботятся о нас, потом мы о них. Но значит ли это, что мы меняемся местами? Дикая выдумка. Отец – детище рассказчика лишь в том смысле, что выдуман, высосан им беллетристически из пальца. Возможно ли большее предательство, чем растворение живого отца, памяти о нем в олитературенном персонаже?

Интуитивное ощущение правды и неспособность ее полноценно в открытую выразить, вот что заметно в повести «Встань и иди». Текст - словно изворотливое проговаривание подлинного, растворившегося в свободных психоаналитических ассоциациях. Истина, упрятанная в ложь.

Лжет Нагибин и в дневниках. Нигде так самозабвенно не лгут люди как в дневниках.

Но вот эта болезненность и сокрытие как ни странно свидетельство подлинности и живости им написанного. Такой искривленный, дрожащий от страха за свое Я, позу, писатель все же ценнее нынешнего никакого, которому плевать на всех и на все, у которого за спиной нет ни страхов, ни предательства, потому что он настолько примитивен, что о чем-то таком даже отдаленно не подозревает.

Ода издыхающей лягушке

Alevtina_Varava написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Очень хорошо написано. Очень сильная вещь. В ней очень яркие характеры - и мальчика, и отца, и эпохи. Тонкости восприятия, переосмысление, сложности взаимоотношений и собственного отношения к своему же восприятию. Гармонично показаны перемены - и в герое, и в его отце. Много всего в этой книге. Ссылка и ее последствия. На этот раз не для ссыльного, а для его семьи. Сильнейшее произведение, очень рекомендую - прекрасный живописный язык у автора, просто приятно читать.

admin добавил цитату 1 год назад
Литература под стать письму, а письмо всегда кому-то адресовано. Но разве нельзя писать самому себе? Вернее, себе будущему, мы же каждый день становимся иными. Были люди, которые так и поступали, ведь обнаруженные посмертно рукописи — вовсе не редкость. А что мы знаем о сожженных рукописях? Существующая литература — это то, что не сожгли и не скрыли. Ее много, очень много, а вот есть ли в ней смысл? Раз все миллионы написанных книг не могут помешать ни войне, ни мирному убийству, ни насилию, ни предательству, ни всем формам подавления человеческой личности, значит, литература не нужна. Но кто знает, какой бы царил разбой, если б не литература. Да и можно ли исходить из критерия нужности? Что нужно, а что не нужно? Если жизнь — состояние, а не предприятие, — жалко, что эту формулировку придумал не я, а Жан Ренуар, откуда такая прыть у киношника? — то надо жить, доверяясь самой жизни, и не опутывать ее правилами. Значит, вовсе необязательно сжигать рукописи, ведь они чему-то соответствуют в прожитых днях, они частица жизни и принадлежат ей, а не нам, как листья и трава.
admin добавил цитату 1 год назад
— При чем тут "Луна и грош"? — сказал он холодно. — Там история гения.
Выразить себя до конца и, уходя, истребить созданное — вот высшее бескорыстие творчества. Этим поступком человек становится выше Бога, ибо стирает со стекол вечности прекрасное, Господь же все не отважится прибрать за собой после провалившегося эксперимента.
admin добавил цитату 1 год назад
люди в подавляющем большинстве не заслуживают да и не хотят жалости, животные обречены, а неодушевленная материя сама разберется с "венцом творения", которого сотворила для своего познания и уберет в должный срок.
admin добавил цитату 1 год назад
В основе всякой ревности — недостаток любви.
admin добавил цитату 1 год назад
Какое мне до него дело? Он просто частица мировой суеты и неустройства, откуда приходят все беды. Лишь мы сами придаем безликостям силу рока.