Флоренский Павел - Иконостас

Иконостас

4.4
1 хочет послушать 6 рецензий
7 часов 23 минуты
Чтобы добавить аудиокнигу в свою библиотеку либо оставить отзыв, нужно сначала войти на сайт.

ФЛОРЕНСКИЙ Павел Александрович (1882—1937), учёный, религиозный мыслитель, богослов. В своих сочинениях стремился к построению “конкретной метафизики” (исследования в области лингвистики, искусствознания, философии культа и иконы, математики, экспериментальной и теоретической физики и др.). Сначала был репрессирован. А реабилитирован дважды - в 1958 и в 1959 годах - ввиду отсутствия доказательств виновности в антисоветской деятельности и за отсутствием состава преступления. Так как в большей степени П.А.Флоренский был священником, чем ученым, то большинство его произведений написано с большим благоговением перед служением в храме, о чем можно судить даже по названию его книги «Храмовое действо, как синтез искусств». Среди прочих - не менее впечатляющие, несмотря на простые названия, например, «Иконостас». Чем была бы православная иконопись без философии православия? Откуда пошло древнее убеждение в том, что `иконный мастер`, который станет писать не по канонному Преданию, но от своего измышления, повинен вечной муке? И каковым казалось — или постигалось? —Андрею Рублеву или Феофану Греку `воплощение истины вещей`? Вот лишь немногие из тем, что поднимает `Иконостас` Флоренского — произведение, совершенно уникальное для философско-критической мысли начала XX столетия...

Лучшая рецензияпоказать все
barbakan написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Что в литургическом времени и пространстве хлеб и вино не символы тела и крови Христа, а буквально – тело и кровь, я узнал в 14 лет. На уроках древнерусской литературы. Их нам вела настоящая монашка в миру, строгая сухая дама с прямой спиной графини, вросшими ногтями и наглухо затянутым пучком. Наталья Владимировна. Мы называли ее Аш-бэ, как марку сигарет. В то время я постигал мир лошадиными дозами. Я узнал, что нет вина слаще, чем на губах пьяной девочки, что нет радости полней, чем радость творчества и угара дружеской пирушки, и что русская иконопись отнюдь не наивное искусство, а «умозрение в красках», и каждый элемент иконы, будь то золотая пленка штрихов, пропорции фигур или светотень ликов – имеет свое конкретно-метафизическое значение. Однако особенно ни во что я в то время не вдумывался и – уж точно – не читал. Основой моего познавательного метода было – глазеть и тащить в рот.

А через 14 лет после окончания школы, когда я начал верить в чудеса и понял, что серьезного человека из меня не выйдет, я прочитал «Иконостас». И воспоминания прошлого, как пепел над пепельницей, вихрем поднялись во мне: и учительница, худая, как сигарета, и литургическое время и пространство, и «умозрение в красках».

В детстве родители прятали от маленького Павлика Флоренского сказки, чтобы мальчик не слишком возбуждался, и хотели дать ему естественнонаучное образование. Но все пошло кувырком. Родители перестарались, и получили обратный эффект. В душе у мальчика загорелся огонь поиска таинственного и нездешнего, из которого выросло целое научное мировоззрение. Вопреки просвещенческому представлению, что все события в мире взаимообусловлены, туго стянуты причинно-следственными связями, и что время непрерывно, Флоренский почему-то решил, что время аритмично и нелинейно, пространство может «мерцать», а главное, что в повседневном мире есть зазоры, через которые вторгается духовная реальность.

Именно с этого начинается «Иконостас». Флоренский говорит, что в нашей жизни бывают мгновения, когда мир видимый и невидимый соприкасаются, и нами созерцается это соприкосновение. «В нас самих покров зримого мгновенно разрывается, – пишет он, – и сквозь него веет незримое, нездешнее дуновение: тот и другой мир растворяются друг в друге, и жизнь наша приходит в сплошное струение, вроде того, как когда поднимается над жаром горячий воздух». Конечно, здесь речь идет не о зазеркалье, а о высшей духовной реальности, мире «горнем». И границей «дольнего» и «горнего» мира становится иконостас.

Храм Флоренский определяет, как путь горнего восхождения. Как во времени (литургия), так и в пространстве. Пространственно храм можно уподобить лестнице, ведущей от видимого мира к невидимому. На первой ступени будет притвор, потом – сам храм, далее – алтарь, престол, антиминс, Чаша, Святые Тайны, Христос, и наконец, Отец. И если притвор и сам храм – это мир видимый, то алтарь – уже нет: «Храм – земля, – говорит Симеон Солунский, – алтарь – небо». И небо от земли отделено иконостасом, изображением видимых свидетелей мира невидимого. Иконостас – это сами святые. Каждая икона – окно в горний мир. И если бы мы были духовно чуткими, мы бы видели святых, но, к сожалению, приходится делать символ. И этот символ – иконостас.

В работе Флоренского еще много, что достойно пересказа, но все это предмет специального рассмотрения. И я не буду утомлять читателя. Скажу только, что жить в мире, где храм – просто место исполнения культа, а иконы – архаическое искусство – невыносимо скучно. И безысходно. Не будьте дураками, твердит нам Флоренский, присмотритесь, в этом повседневном мире есть зазоры, трещинки, в которых можно увидеть промельки луча нездешнего света.

Мы настоятельно рекомендуем вам зарегистрироваться на сайте.
19 слушателей
0 отзывов
barbakan написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Что в литургическом времени и пространстве хлеб и вино не символы тела и крови Христа, а буквально – тело и кровь, я узнал в 14 лет. На уроках древнерусской литературы. Их нам вела настоящая монашка в миру, строгая сухая дама с прямой спиной графини, вросшими ногтями и наглухо затянутым пучком. Наталья Владимировна. Мы называли ее Аш-бэ, как марку сигарет. В то время я постигал мир лошадиными дозами. Я узнал, что нет вина слаще, чем на губах пьяной девочки, что нет радости полней, чем радость творчества и угара дружеской пирушки, и что русская иконопись отнюдь не наивное искусство, а «умозрение в красках», и каждый элемент иконы, будь то золотая пленка штрихов, пропорции фигур или светотень ликов – имеет свое конкретно-метафизическое значение. Однако особенно ни во что я в то время не вдумывался и – уж точно – не читал. Основой моего познавательного метода было – глазеть и тащить в рот.

А через 14 лет после окончания школы, когда я начал верить в чудеса и понял, что серьезного человека из меня не выйдет, я прочитал «Иконостас». И воспоминания прошлого, как пепел над пепельницей, вихрем поднялись во мне: и учительница, худая, как сигарета, и литургическое время и пространство, и «умозрение в красках».

В детстве родители прятали от маленького Павлика Флоренского сказки, чтобы мальчик не слишком возбуждался, и хотели дать ему естественнонаучное образование. Но все пошло кувырком. Родители перестарались, и получили обратный эффект. В душе у мальчика загорелся огонь поиска таинственного и нездешнего, из которого выросло целое научное мировоззрение. Вопреки просвещенческому представлению, что все события в мире взаимообусловлены, туго стянуты причинно-следственными связями, и что время непрерывно, Флоренский почему-то решил, что время аритмично и нелинейно, пространство может «мерцать», а главное, что в повседневном мире есть зазоры, через которые вторгается духовная реальность.

Именно с этого начинается «Иконостас». Флоренский говорит, что в нашей жизни бывают мгновения, когда мир видимый и невидимый соприкасаются, и нами созерцается это соприкосновение. «В нас самих покров зримого мгновенно разрывается, – пишет он, – и сквозь него веет незримое, нездешнее дуновение: тот и другой мир растворяются друг в друге, и жизнь наша приходит в сплошное струение, вроде того, как когда поднимается над жаром горячий воздух». Конечно, здесь речь идет не о зазеркалье, а о высшей духовной реальности, мире «горнем». И границей «дольнего» и «горнего» мира становится иконостас.

Храм Флоренский определяет, как путь горнего восхождения. Как во времени (литургия), так и в пространстве. Пространственно храм можно уподобить лестнице, ведущей от видимого мира к невидимому. На первой ступени будет притвор, потом – сам храм, далее – алтарь, престол, антиминс, Чаша, Святые Тайны, Христос, и наконец, Отец. И если притвор и сам храм – это мир видимый, то алтарь – уже нет: «Храм – земля, – говорит Симеон Солунский, – алтарь – небо». И небо от земли отделено иконостасом, изображением видимых свидетелей мира невидимого. Иконостас – это сами святые. Каждая икона – окно в горний мир. И если бы мы были духовно чуткими, мы бы видели святых, но, к сожалению, приходится делать символ. И этот символ – иконостас.

В работе Флоренского еще много, что достойно пересказа, но все это предмет специального рассмотрения. И я не буду утомлять читателя. Скажу только, что жить в мире, где храм – просто место исполнения культа, а иконы – архаическое искусство – невыносимо скучно. И безысходно. Не будьте дураками, твердит нам Флоренский, присмотритесь, в этом повседневном мире есть зазоры, трещинки, в которых можно увидеть промельки луча нездешнего света.

vamos написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Очень люблю Троицу Рублева, люблю вообще разглядывать православные иконы, они особенные, довлеющие над тобой, неземные, иногда пугающие, со странными пропорциями, со странным выбором цветов. И от этой книги я ждала объяснения, за счет чего достигается такой эффект. Об авторе знала только то, что это человек науки, математик и физик, поэтому надеялась на какую-то точную и конкретную информацию. Условно говоря, ожидала что-то типа "здесь использован синий цвет, потому что он символизирует Святого Духа, а здесь пропорции порушены на два с половиной градуса и за счет этого достигается эффект величия и божественности фигуры святого".
А книга совсем не об этом. Никаких точных фактов, никаких подробных деталей, все сугубо философски, богословски и как угодно, кроме того, что ожидала я. Уже потом я прочитала, что автор, помимо университета, закончил еще и духовную академию и стал священником, так что ничего удивительного. В общем, я прочитала длинное и многословное, отвлеченное рассуждение о том, что иконы нельзя рассматривать просто как живопись, что они наполнены божественным смыслом, что писать их можно только опираясь на опыт явлений святым отцам или самим художникам, что нужно строго соблюдать канон, а в каноне каждая деталь имеет духовное значение. Вот об этих духовных значениях и была книга.
Почему иконы не пишутся масляными красками. Почему иконы пишутся только на твердой поверхности. Почему нельзя просто нарисовать женщину с ребенком и сказать, что это Дева Мария, как делали художники возрождения. Почему на иконы никогда не накладываются тени. Собственно, это практически единственные конкретные вопросы, на которые книга отвечает, все остальное - пространные рассуждения о том, что икона - это не просто изображение, а действительно явление святого, что только наша узость восприятия мешает разглядеть за изображением реального святого, присутствующего здесь и сейчас и смотрящего на тебя, что иконостас отделяет мир горний от мира земного, что всякая настоящая икона являет истину и прочие подобные вещи, которые понять и осознать может только верующий человек. Наверное, для тех, кто хочет усовершенствоваться духовно и глубже погрузиться в религию, чтение будет полезным. Для меня это было абсолютно мимо.
Не хочется сильно ругать книгу, потому что я приперлась в чужой монастырь со своим уставом, и написана она не для меня. В очередной раз убедилась, что верующие люди в определенной степени живут своей, особенной жизнью, для меня непостижимой.
Кстати, когда-то давно смотрела видео о том, как создаются современные православные иконы. Там множество этапов и нюансов, а мне запомнился один - никогда на икону не накладывают тень, все детали, складки и подробности, наоборот, высветляют. Павел Флоренский описывает процесс изготовления икон, современный ему, так вот, он практически не изменился. Те же этапы и нюансы. А прошло сто лет. Это впечатляет.

Karl_Kori написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Итак, "Иконостас". Нам было необходимо прочитать эту книгу в рамках курса эстетики. Одногруппники плевались, как, впрочем, плюются на любую мысль, завуалированную в сложную формулировку. Признаюсь, и я не любитель размашистых измышлений, но здесь, ухватив нить одной мысли, довольно легко следовать за ней на протяжении многих страниц.
Небольшая характеристика: книга шикарна с точки зрения православия, православной эстетики и теории искусства (точнее, иконописи).
А теперь краткий обзор, который я оставляю на случай своей забывчивости. Сначала в книге автор рассуждает о дольнем и горнем мире, небе и земле, а также о том, где находится граница между этими двумя обычно не пересекающимися пространствами. Флоренский утверждает, что во сне, и его повествование становится едва не эзотеричным, однако он спасает себя, связывая мистицизм сна с миром неба и нашей особой чувствительностью к потустороннему в предутреннее время. Затем автор обращается к архитектуре храма, который также подвергает разделу на дольний и горный миры. Так, небесному соответствует алтарь, земному - остальной храм. И иконостас в храме - та самая перегородка между небом и землёй, что сон в нашей жизни. И именно икона является тем самым "окном", которое позволяет мирянам взглянуть в горный мир. Далее следует описание канона и его необходимости, а также роли иконописца. Так, канон нужен в первую очередь потому, что икона воспринимается (а для верующих - является) не как изображение, фантазия художника, а как отражение истины, свидетельством события или существования святого. Поэтому иконописец не может творить без наставления святых отцов, так как только тогда гарантируется истинность отражённого лика, его святость и отсутствие в иконе личности собственно иконописца. К слову, объединение в одном лице иконописца и святого отца бывало, и не раз. Канон - единственная истина, и только поэтому он не может подвергаться пересмотру, что было бы сродни переходу к новой истине. Тут же приводятся аргументы в пользу того, что русская иконопись - самое совершенное художественное искусство. Ну да ладно.
Дальше автор говорит о красках, материале, на котором пишут икону - уже одно это определяет сущность каноны и будущей отражённой на иконе истине. Например, икона - это отсылка к стене, и многие манипуляции иконописца и его помощников приближают доску к свойствам стены, которая символизирует прочность и вечность. Также автор сравнивает иконопись с католической живописью и протестантской гравюрой. Да, забыл: в иконе тоже присутствует на горнее и дольнее. Горнее - это лик (собственно лицо, а также руки и ноги), дольнее всё остальное. Фон икон, писанный обычно золотыми красками, символизирует нематериальный, божественный свет, в котором отсутствуют полутоны и светотени. Говоря об иконописи, П. Флоренский проводит аналогии с масками египетских мумий, которые воспринимались не как маска человека, а как собственно человек. Так и икона - существуя, она показывает истинный лик святого, а также является доказательством божественного начала.
Надеюсь, я всё правильно понял. Если нет, поправьте меня.

mel_lo написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Эта книга могла бы отлично вписаться в шаблон "что я ожидал" - "что я получил". Но это, конечно, как всегда, очень субъективно. Дело в том, что до прочтения книги я прослушала лекцию, где профессор очень здорово пояснял за символы и метафоры в живописи. Ну и, как-то, я такие ожидания возложила и на эту книгу. (Теперь-то я знаю, что иконопись не суть живопись, поэтому позор мне.) То есть я, конечно, понимала, что автор - духовное лицо и это философская теологическая литература, а не развлекательный нон-фикшн, но.. Это не мешала мне формировать неадекватные исходным данным ожидания. А потом я открыла книгу и попала в математику сновидений, а потом долгие объяснения почему икона это не просто икона и пишет её не художник, а святой отец, даже, если физически это делает художник, и мне стало грустно и скучно. Однако, не скажу, что было совсем скучно. Автор, например, объясняет что такое "прообраз", "Лик-лицо-личина" гораздо глубже, чем я могла себе вообразить. И вот такие моменты были хороши.

User_22 написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Что есть икона, и чем она отличается от картины

Икону нельзя ставить в один ряд с картинами и мерить их одной меркой, как это иногда кому-то хочется сделать. У неё совершенно иные задачи и другая суть. Раскрытию этой сути и посвящён "Иконостас" о. Павла Флоренского. Написан он интересно и хорошо. Объясняет многие вещи, после чего взгляд Стоглава в XVI веке на иконопись уже не выглядит чем-то диким. Икона рассматривается с разных сторон. Затрагивается и прочая живопись, включая фаюмские портреты, Ренессанс, гравюру. Книга пользуется заслуженной славой, однако надо сказать, что, во-первых, она очень православная, то есть желающих почитать беспристрастный искусствоведческий взгляд ждёт разочарование, во-вторых, даже для верующих здесь могут быть некоторые перекосы и странности, которые надо иметь ввиду. Так, "Иконостас" начинается спорным объяснением понятия сна. Впрочем, это не перебивает достоинств книги и приносимую ей пользу.

admin добавил цитату 6 месяцев назад
Вот почему сновидения вечерние, перед засыпанием, имеют преимущественно значение психофизиологическое, как проявление того, что скопилось в душе из дневных впечатлений, тогда как сновидения предутренние по преимуществу мистичны, ибо душа наполнена ночным сознанием и опытом ночи наиболее очищена и омыта ото всего эмпирического, — насколько она, эта индивидуальная душа, вообще способна в данном ее состоянии быть свободною от пристрастий чувственного мира.
admin добавил цитату 6 месяцев назад
страсть есть отсутствие в душе объективного бытия
admin добавил цитату 6 месяцев назад
Характерно, что слово личина, larva, получило уже у римлян значение астрального трупа, "пустого" — inanis, бессубстанциального клише, оставшегося от умершего, т. е. темной, безличной вампирической силы, ищущей себе для поддержки и оживления свежей крови и живого лица, которое эта астральная маска могла бы облечь, присосавшись и выдавая это лицо за свою сущность. Замечательно, что в учениях самых различных даже терминологически выражается вполне единообразно основной признак, лжереальность, этих астральных останков: в частности, в каббале они называются "клипот", "шелуха", а в теософии — "скорлупами". Достойно внимания и то, что такая безъядерность скорлуп, пустота лжереальности всегда почиталась народной мудростью свойством нечистого и злого. Вот почему как немецкие предания, так и русские сказки признают нечистую силу пустою внутри, корытообразной или дуплообразной, без станового хребта — этой основы крепости тела, лже-телами и, следовательно, лже-существами; напротив, бог начала реальности и блага, бог Озирис, изображался в Египте символом джеду, в котором усматривают, как основное значение, схематически изображенный становой хребет Озириса: злое и нечистое лишено хребта, т. е. субстанциальности, а доброе реально, и хребет его есть самая основа его бытия. А чтобы такое толкование не казалось произвольным, напомним об Э. Махе: он отрицает реальное ядро личности, субстанцию ее; но представление о нем в человечестве Есть, и, следовательно добросовестному исследователю необходимо так или иначе найти психологическую основу такого представления. Мах находит ее, и именно в той части человеческого тела, которая недоступна внешнему опыту его самого: эта трансцендентная зрению часть, как он полагает, есть не что иное, как спина, и определеннее — спинной хребет. Как видим, честный позитивизм привел этого архипозитивиста к исходной точке немецкой психологии — к чудесным повествованиям Цезария Гейстербахского.
admin добавил цитату 6 месяцев назад
Напротив, высокое духовное восхождение осиявает лицо светоносным ликом, изгоняя всякую тьму, все недовыраженное, недочеканенное в лице, и тогда лицо делается художественным портретом себя самого, идеальным портретом, проработанным из живого материала высочайшим из искусств, "художеством художеств". Подвижничество есть такое искусство; и подвижник не словами своими, а самим собою, вместе со словами, как своими, а не отвлеченно, не отвлеченной аргументацией, свидетельствует и доказывает истину — истину реальности, подлинной реальности. Это свидетельство написано на лице подвижника. "Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваши добрые дела, и прославят Отца вашего, Иже на небесех"(Мф. 5:16). "Ваши добрые дела" — это отнюдь не "добрые дела" в русском значении слова, не филантропия, не толстовство и морализм, а "υμων τα καλα εργα", т. е. прекрасные дела, светоносные и гармонические проявления духовной личности, ну прежде всего светлое, прекрасное лицо, красотою которого распространяется вовне "внутренний свет" человека, и тогда побежденные неотразимостью этого света "человеки" прославят Отца Небесного, Чей образ на земле столь светел. И в соответствии с этим так просиял уже первый свидетель делу Христову — первый мученик: "И воззревше нань, вси седящие в сонмищи, видеша лице его яко лице ангела"(Деян. 6:15); от первого из свидетелей и до объявленного некоторыми "последним", — почему-то, — до Серафима Преподобного, мы имеем бесчисленное множество свидетельств о Божественной светоносности подвижнических ликов, о воссиянии их, как диск солнца; всякому, кто соприкасался с носителями благодатной жизни, приходилось собственными глазами видеть хотя бы зачатки этого светового преображения лица в лик. Едва ли требуется настаивать на мысли о преобразовании и преображении в Церкви всего человека, т. е. тела человека, потому что ядро человеческого существа, образ Божий не нуждается в преображении, сам — свет и чистота, но, напротив, преобразует собою, как творческою формою, всю эмпирическую личность, весь состав человека, его тело.
admin добавил цитату 6 месяцев назад
Сон — вот первая и простейшая, т. е. в смысле нашей полной привычки к нему, ступень жизни в невидимом. Пусть эта ступень есть низшая, по крайней мере чаще всего бывает низшей; но и сон, даже в диком своем состоянии, невоспитанный сон, — восторгает душу в невидимое и дает даже самым нечутким из нас предощущение, что есть и иное, кроме того, что мы склонны считать единственно жизнью.