Ирина Лукьянова - Корней Чуковский

Корней Чуковский

4.6
2 дня 2 часа
Чтобы добавить аудиокнигу в свою библиотеку либо оставить отзыв, нужно сначала войти на сайт.

Корней Иванович Чуковский - не только автор всем известных детских стихов и сказок, но и выдающийся литературовед, критик, переводчик, активный участник и организатор литературной жизни России на протяжении семи десятилетий. Несмотря на обилие посвященных ему книг и публикаций, его многогранная натура во многом остается загадкой для исследователей. Писатель и журналист Ирина Лукьянова на основе множества источников создала новую, непревзойденную по полноте биографию писателя, вписав его жизнь в широкую панораму российской истории и литературы XX века. В изложении автора Чуковский предстает не только деятелем ушедшей эпохи, но и нашим собеседником, отвечающим на актуальные вопросы современности.

Лучшая рецензияпоказать все
MrBlonde написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Появление в 2007 году книги Ирины Лукьяновой о Корнее Чуковском вызвало нешуточную журнальную полемику со всеми характерными для нашего литсообщества перегибами. Чуковед Евгения Иванова, наряду с верными замечаниями о неряшливой редактуре и повторах, выдвинула и такие обвинения, как профнепригодность биографа, необозначенное соавторство и компилятивный характер исследования. Якобы книга представляет собой лишь развернутый комментарий к дневнику Чуковского, написанный при непосредственной помощи Дмитрия Быкова, того самого, а по совместительству и мужа Ирины Лукьяновой. Критик Михаил Золотоносов выступил в схожем ключе, оскорбившись, что “неведомая” ему Лукьянова лезет со своими банальностями в большую науку (где сам рецензент, очевидно, широко известен). Быков, в том же 2007 году выпустивший в ЖЗЛ “Пастернака”, на страницах журнала “Новое литературное обозрение” вступился за супругу, подчеркнув, что “литературная кухня” у них разная, и пригрозил подать на Иванову в суд за клевету. Та немедленно ответила, да ещё и подключив тяжелую артиллерию в составе редакции журнала. Спустя несколько месяцев выступила и сама Ирина Лукьянова, которой, похоже, навсегда отбили охоту писать биографии: она заметила лишь, что Иванова плохо читала книгу и предпочла разбирать личность автора, а не его труд. Удивительная дискуссия с обвинениями вроде “Да ты кто такая?”, “Вас тут не стояло!” и “С кем спишь?!” вскоре стихла, не дойдя до кровопролития и судебных разбирательств , но оставив горькое ощущение, что за сто лет истории русской литературы методы изничтожения писателей мало поменялись. Всё так же им припоминают происхождение, моральный облик, заграничные связи и политические взгляды – и этого с лихвой хватает, чтобы обойтись без анализа собственно книг. Так “прорабатывали” и Корнея Чуковского. Только ещё кровожадней – в духе времени.

Сын швеи и еврейского студента, исключенный из гимназии самоучка, одессит в Петербурге – у неразборчивых оппонентов было чем попенять Чуковскому. Впрочем, К. И., известнейший литературный критик своего времени, и сам никого не жалел. Попасть под его перо боялись Брюсов, Гумилев и Ахматова; на рецензии Чуковского крепко обижались Анненков и Саша Черный, Бальмонт и Блок, считавший его поначалу демагогом и выскочкой. Лидию Чарскую же Чуковский попросту уничтожил, выставив примером плохого вкуса и литературной пошлости (при этом после революции, узнав о бедственном положении Чарской, К. И. выхлопотал ей пенсию). Он с большим удовольствием распинал на страницах кадетских журналов второстепенных писателей, доводя их до эпиграмм и белого каления. Его статья “Нат Пинкертон и современная литература” впервые обратила внимание на феномен популярного чтива и шире – массовой культуры, которую К. И. исследовал на протяжении всей жизни. В главном споре эпохи – между формой и содержанием, между “чистым искусством” и общественной пользой книги – Чуковский не принимает ничью сторону, по его убеждению, лишь созданное бескорыстно, случайно, бесцельно приобретает духовную ценность.

В то же время сам К. И. остро страдает от безденежья и писательской несостоятельности: журналистам и тогда платили немного, а замахнуться на большую литературу не позволяла самокритичность (рядом с Блоком и Горьким это неудивительно). Рефлексия, неуверенность в своих способностях, меланхолия – постоянное настроение дневника Чуковского – разительно контрастируют с жизнелюбивым, обаятельным, неутомимым писателем, на лекции которого по всей России собирались полные залы. Расцветавший в относительно спокойные времена, Чуковский прятался и убегал от потрясений своего века. Человек традиции, человек корней, которого на земле держали дела и семья, он не уехал и не свёл счёты с жизнью. Работа помогла ему пережить перелом.

Революция сделала Чуковского детским писателем, попросту закрыв иные пути. В голодном Петрограде, где К. И. носился в поисках средств существования для обитателей Дома искусств, где пытался издавать литературные журналы, где спасал книгоиздание вместе с Маршаком и Замятиным, было не до критики: книги и рецензии на них шли на растопку печей. Потом советская власть припомнила ему и сотрудничество с либеральной печатью, и командировку в Англию в 1916 году, и критику Горького, и якобы буржуазное происхождение – и окончательно запретила писать о современной литературе. Чуковский, удивлявший современников разнообразием интересов и эрудированностью, ушёл, как и многие тогда, в периферийные области: литературоведение, перевод, детскую литературу. И везде добился первоклассных результатов. Только сам К. И., должно быть, знал, чего ему это стоило.

Пришлось пережить и травлю сказок, и борьбу с антропоморфизмом (“чуковщиной”), и обвинения в космополитизме. Пришлось побороться за право трактовать Некрасова по-своему, за работу над мемуарами Репина, за правильный перевод Шекспира – Чуковский оставался беспокойным проповедником своей единственной религии, русской литературы. И стоически сносил упреки, в том числе и своей дочери Лидии, за неучастие в политических акциях, за то, что где-то давал слабину, что-то подписывал, кого-то не уберег. Всё это было, никто тогда не избежал компромиссов с властью, но между неизбежной гибелью в борьбе с системой и посильной повседневной помощью он выбирал последнее и неустанно хлопотал за литераторов, ученых, знакомых и родственников, иногда просто невинно пострадавших, от которых получал письма с адресом: “Москва или Ленинград. Корнелю Чуйковскому”. Каждодневная работа – вот рецепт выживания: вставать поутру, садиться за стол, писать, редактировать, корректировать, бегать по издательствам и учреждениям, просить, умолять, пропихивать… Терять детей, выживать в эвакуации, терпеть, когда травят и мучают, и работать, работать, работать. Поэтому, быть может, он не погиб, раздираемый изнутри, как Фадеев, не стал присяжным заседателем литературы, как Федин, не вертелся флюгером, куда прикажут, как Михалков, и душевно не истратился, как Шолохов. “В России надо жить долго”, говорил Чуковский. Наверно, это и есть урок, который можно вынести из его биографии: живи отдельно, своим миром, не сближаясь со злом, работай над любимым делом, не опускай руки, когда невозможно, и тогда победа, пусть даже моральная, останется за тобой.

Мы настоятельно рекомендуем вам зарегистрироваться на сайте.
3 слушателей
0 отзывов
MrBlonde написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Появление в 2007 году книги Ирины Лукьяновой о Корнее Чуковском вызвало нешуточную журнальную полемику со всеми характерными для нашего литсообщества перегибами. Чуковед Евгения Иванова, наряду с верными замечаниями о неряшливой редактуре и повторах, выдвинула и такие обвинения, как профнепригодность биографа, необозначенное соавторство и компилятивный характер исследования. Якобы книга представляет собой лишь развернутый комментарий к дневнику Чуковского, написанный при непосредственной помощи Дмитрия Быкова, того самого, а по совместительству и мужа Ирины Лукьяновой. Критик Михаил Золотоносов выступил в схожем ключе, оскорбившись, что “неведомая” ему Лукьянова лезет со своими банальностями в большую науку (где сам рецензент, очевидно, широко известен). Быков, в том же 2007 году выпустивший в ЖЗЛ “Пастернака”, на страницах журнала “Новое литературное обозрение” вступился за супругу, подчеркнув, что “литературная кухня” у них разная, и пригрозил подать на Иванову в суд за клевету. Та немедленно ответила, да ещё и подключив тяжелую артиллерию в составе редакции журнала. Спустя несколько месяцев выступила и сама Ирина Лукьянова, которой, похоже, навсегда отбили охоту писать биографии: она заметила лишь, что Иванова плохо читала книгу и предпочла разбирать личность автора, а не его труд. Удивительная дискуссия с обвинениями вроде “Да ты кто такая?”, “Вас тут не стояло!” и “С кем спишь?!” вскоре стихла, не дойдя до кровопролития и судебных разбирательств , но оставив горькое ощущение, что за сто лет истории русской литературы методы изничтожения писателей мало поменялись. Всё так же им припоминают происхождение, моральный облик, заграничные связи и политические взгляды – и этого с лихвой хватает, чтобы обойтись без анализа собственно книг. Так “прорабатывали” и Корнея Чуковского. Только ещё кровожадней – в духе времени.

Сын швеи и еврейского студента, исключенный из гимназии самоучка, одессит в Петербурге – у неразборчивых оппонентов было чем попенять Чуковскому. Впрочем, К. И., известнейший литературный критик своего времени, и сам никого не жалел. Попасть под его перо боялись Брюсов, Гумилев и Ахматова; на рецензии Чуковского крепко обижались Анненков и Саша Черный, Бальмонт и Блок, считавший его поначалу демагогом и выскочкой. Лидию Чарскую же Чуковский попросту уничтожил, выставив примером плохого вкуса и литературной пошлости (при этом после революции, узнав о бедственном положении Чарской, К. И. выхлопотал ей пенсию). Он с большим удовольствием распинал на страницах кадетских журналов второстепенных писателей, доводя их до эпиграмм и белого каления. Его статья “Нат Пинкертон и современная литература” впервые обратила внимание на феномен популярного чтива и шире – массовой культуры, которую К. И. исследовал на протяжении всей жизни. В главном споре эпохи – между формой и содержанием, между “чистым искусством” и общественной пользой книги – Чуковский не принимает ничью сторону, по его убеждению, лишь созданное бескорыстно, случайно, бесцельно приобретает духовную ценность.

В то же время сам К. И. остро страдает от безденежья и писательской несостоятельности: журналистам и тогда платили немного, а замахнуться на большую литературу не позволяла самокритичность (рядом с Блоком и Горьким это неудивительно). Рефлексия, неуверенность в своих способностях, меланхолия – постоянное настроение дневника Чуковского – разительно контрастируют с жизнелюбивым, обаятельным, неутомимым писателем, на лекции которого по всей России собирались полные залы. Расцветавший в относительно спокойные времена, Чуковский прятался и убегал от потрясений своего века. Человек традиции, человек корней, которого на земле держали дела и семья, он не уехал и не свёл счёты с жизнью. Работа помогла ему пережить перелом.

Революция сделала Чуковского детским писателем, попросту закрыв иные пути. В голодном Петрограде, где К. И. носился в поисках средств существования для обитателей Дома искусств, где пытался издавать литературные журналы, где спасал книгоиздание вместе с Маршаком и Замятиным, было не до критики: книги и рецензии на них шли на растопку печей. Потом советская власть припомнила ему и сотрудничество с либеральной печатью, и командировку в Англию в 1916 году, и критику Горького, и якобы буржуазное происхождение – и окончательно запретила писать о современной литературе. Чуковский, удивлявший современников разнообразием интересов и эрудированностью, ушёл, как и многие тогда, в периферийные области: литературоведение, перевод, детскую литературу. И везде добился первоклассных результатов. Только сам К. И., должно быть, знал, чего ему это стоило.

Пришлось пережить и травлю сказок, и борьбу с антропоморфизмом (“чуковщиной”), и обвинения в космополитизме. Пришлось побороться за право трактовать Некрасова по-своему, за работу над мемуарами Репина, за правильный перевод Шекспира – Чуковский оставался беспокойным проповедником своей единственной религии, русской литературы. И стоически сносил упреки, в том числе и своей дочери Лидии, за неучастие в политических акциях, за то, что где-то давал слабину, что-то подписывал, кого-то не уберег. Всё это было, никто тогда не избежал компромиссов с властью, но между неизбежной гибелью в борьбе с системой и посильной повседневной помощью он выбирал последнее и неустанно хлопотал за литераторов, ученых, знакомых и родственников, иногда просто невинно пострадавших, от которых получал письма с адресом: “Москва или Ленинград. Корнелю Чуйковскому”. Каждодневная работа – вот рецепт выживания: вставать поутру, садиться за стол, писать, редактировать, корректировать, бегать по издательствам и учреждениям, просить, умолять, пропихивать… Терять детей, выживать в эвакуации, терпеть, когда травят и мучают, и работать, работать, работать. Поэтому, быть может, он не погиб, раздираемый изнутри, как Фадеев, не стал присяжным заседателем литературы, как Федин, не вертелся флюгером, куда прикажут, как Михалков, и душевно не истратился, как Шолохов. “В России надо жить долго”, говорил Чуковский. Наверно, это и есть урок, который можно вынести из его биографии: живи отдельно, своим миром, не сближаясь со злом, работай над любимым делом, не опускай руки, когда невозможно, и тогда победа, пусть даже моральная, останется за тобой.

korsi написал(а) рецензию на книгу
Оценка:
Патриарх. Просветитель. Провинциал. Подозрительный.
Нищий одесский парнишка Коля Корнейчуков, вышвырнутый из гимназии за дурное происхождение и в одиночестве штудирующий Канта и Писарева по ночам на съёмной квартирке.
Возмутительно талантливый журналист и критик К. Чуковский, опасно жонглирующий горячими темами и острыми словечками на страницах толстых журналов и крупных газет.
Добрый дедушка Корней, выступающий в школах и на детских утренниках в разграбленном, промёрзшем и оголодавшем революционном Ленинграде.
Необъяснимо популярный, но представляющий смутную опасность детский писатель К.И. Чуковский — в беспощадных статьях советских критиков, ругавших его за всё подряд: за чрезмерную сказочность в сказках и недостаточный реализм в прозе...
Беспомощный, но изобретательный сказочник Пип у постели умирающей дочери.
Уважаемый, но по-прежнему безмятежно весёлый Дед в кругу большой семьи в заслуженной резиденции в Переделкине.
«Мальчик седой с душою нежной» — писала о нём Зинаида Гиппиус. «Старейшим юношей страны» назвал его Евгений Евтушенко. «Полугений, — сказал он сам о себе, когда кто-то назвал его гением. — Никакого таланта у меня нет. Я беру трудом».
Именно трудом была для него литература. Многое менялось за долгий век Чуковского, — а перед его глазами буквально прошёл без малого целый век — но непреложной и незаменимой оставалась для него литературная работа, она и давала хлеб в лучшие времена, и помогала продержаться, спастись от действительности в суровую пору. Судите сами: десять томов полного собрания сочинений (не считая пяти книг дневников и переписки), из которых восемь — литературная критика и исследования, и только два тома поэзии и прозы для детей и о детях. Пожалуй, мы сейчас знаем не совсем того Корнея Чуковского, каким его знали современники.
Книга Ирины Лукьяновой — объёмное и подробнейшее исследование жизни писателя, но хороша она не только этим. (К слову, на одной из авторских встреч Лукьянова мимоходом назвала свой труд «книжкой про Чуковского» — лукавая скромность, но прозвучало забавно.) Здесь исследуется не только отдельная биография, но история, или вернее так — портрет на фоне истории. Насколько большим был этот портрет в полный рост (К.И. на самом деле был великанского роста, «в два раза длинней столба телефонного», как говорилось в одной дружеской эпиграмме), и насколько широким был исторический фон (деляновская реформа образования, восстание на «Потёмкине», революции, Вторая мировая, репрессии 37-го и гонения на писателей в 50-х — К.И. был не просто очевидцем всех этих событий), — настолько же масштабной вышла эта книга. Если вы всё ещё смотрите на этот кирпич с тоской и думаете, что автор занудно излагает по порядку добытые факты, то вы счастливо заблуждаетесь. Автор не просто рассказывает живым и бойким языком — она сопереживает, осмысливает, сопоставляет и вдаётся в рассуждения.
Собственно, здесь же кроется, на мой взгляд, и минус книги. Изначально я бралась за неё, как ни странно, больше ради Лукьяновой, чем ради Чуковского, но именно Лукьяновой мне в конце концов показалось многовато. Местами биография съезжает даже в эссеистику, повествование нет-нет да прервётся авторскими отступлениями о временах и нравах, о детях и детстве и прочих более или менее отвлечённых вещах. Впрочем, я-то читала с конкретной целью и ждала именно фактов, поэтому, например, книга Мирона Петровского, уже вряд ли подходящая широкому кругу читателей, оказалась для меня в разы интереснее и полезнее. Так что моя претензия, конечно же, до крайности субъективна.
Это не справочник и даже не совсем биография. Это книга о человеке и времени, о том, как время меняет человека и как человек остаётся в веках. Эту книгу можно не только читать — с ней можно беседовать (и даже спорить) и извлекать из неё наглядные уроки о непрерывности и повторяемости течения истории.
Что ещё я могу сказать с уверенностью: если вы осилите этот том, то старые добрые сказки Чуковского вы откроете уже с совсем новым чувством.

Долгая прогулка, заход уже забыла какой по счёту. Пьюти-фьют моим любимым птичкам Anais-Anais , KaoryNight и Spade . Отдельное большое дружеское спасибо ari за то, что этот редкий том всё же оказался у меня на полке.

TatyanaKrasnova941 написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

ЖИЛ ДА БЫЛ КРОКОДИЛ

«Я написал 12 книг, и никто на них никакого внимания. Но стоило мне однажды написать шутя «Крокодила», и я сделался знаменитым писателем».



Но как же не ценить «Крокодила»! Для многих читателей именно с него начинается русская литература. А потом узнаешь Чуковского-литературоведа, Чуковского-переводчика, Чуковского-мемуариста. В его дневниках — весь Серебряный век, а потом — вся советская литература. От Блока до Солженицына. От символизма до соцреализма. Со всеми был знаком, или дружил, или сотрудничал.

Потому и биография в серии ЖЗЛ — объемистый том. Читать интересно, поскольку, повторюсь, история великого Корнея — это ещё и история литературы. А события — от комических до трагических.

Вот молодой журналист, выучив английский язык по книжкам, едет спецкором в Англию — и обнаруживает, что никто его не понимает. И он никого.

А вот умирает от туберкулеза любимая дочка Мурочка, талантливая девочка, унаследовавшая способности отца. Та самая — «Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать». Знакомые с детства строчки видятся иначе.

По-своему благополучная судьба, со скидкой на людоедскую эпоху — без ГУЛАГа или высылки/эмиграции. Публиковали, да ещё как — имя знакомо каждому первому.

А вот что сам Корней Иваныч думал о своём времени? О современниках? Так ли уж был весел и беспечен? На чем основывалась его удивительная удачливость и писательская плодовитость?

И «Современники» Чуковского, и его жизнеописание — однозначно читать! У меня они шли подряд, одна книга хорошо дополняет другую.

Tanka-motanka написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

Отличная большая книга про Чуковского. Очень полезна в развенчании стереотипов. А то все прочитали сказки и стали думать, какой это был милый дядечка, что сажал крокодила на диванчик и вообще. Но на его долю выпали почти все испытания 20 века - и Первая мировая, и революции, и голод в Петрограде 1920-х гг., и Великая Отечественная. И характер был непрост, да и судьба трагична: потерять троих детей еще при жизни немыслимо тяжело (в том числе и небезызвестную по стихам девочку Муру, которая тяжело умирала от туберкулеза и погибла в возрасте 11 лет), отступаться от своих убеждений, потому что следовало зарабатывать на большую семью, подвергаться нападкам и гонениям, чтобы в самом конце жизни, когда ни слава, ни благосостояние не были особенно уже нужны, быть осыпанным почестями со стороны властей. Просто книга о Чуковском как книга об эпохе и месте художника и человека в ней.

LinaHappyMushroom написал(а) рецензию на книгу
Оценка:

А у наших у ворот,
Чудо-дерево растёт.
Чудо, чудо, чудо, чудо
Расчудесное!
Не листочки на нём,
Не цветочки на нём,
А чулки да башмаки,
Словно яблоки!

Эти строки - первое, что я всегда вспоминаю у Чуковского. Не дословно, правда, но образ сразу всплывает в моей голове.
Всплывал.
Много лет назад, когда я училась в начальной ещё школе, мы с классом ездили в Переделкино. В дом-музей Корнея Ивановича. И практически первым, что нас там встречало, было это самое чудо-дерево. Раскидистый клён, на ветвях которого висят крошечные башмачки, туфельки, целые грозди.
Чуковский и правда был для меня каким-то одним сплошным стереотипом.
Вечно шестидесятилетний улыбчивый дядечка, солнечный, невероятно добрый, ну и что же жизнь такого светлого человека могло наполнять ? Конечно только радость, ибо ну как еще можно быть таким источником бесконечной любви к детям и ко всему окружающему.
Как же обманчивы бывают фасад и остатки детских, по сути, воспоминаний.
Книгу Ирины Лукьяновой я читала параллельно с дневниками Корнея Ивановича. Это был двойной удар по сложившемуся в моей голове образу добродушного и наполненного светом дядечки.
Нет, конечно же, я не перестала считать Корнея Ивановича прекрасным писателем и действительно светлым человеком, но поразилась тому, как он смог оставаться таким, учитывая всё, что пришлось на его долю.

Сын Горничной, который ночами самостоятельно изучал всё, до чего только могли дотянуться его руки, жадно впитывающий в себя любую полезную и интересную для него информацию, которую он накапливал годами, не растеряв тот восторженно-юношеский взгляд на мир, и взамен за все эти чудеса, которые окружали его(а ведь и правда, мне кажется, что до самых последних дней Корней Иванович считал мир совершенно удивительным и немного волшебным местом, иначе как можно было создать то, что создал он?), он отдавал миру добро, которого на его долю выпало не так уж и много, в стократном размере.
Насколько восторженно я проглатывала все главы, повествующие о том, как молодой еще Коля Корнейчуков боролся за своё место в мире, жил, переживал свои юношеские проблемы, настолько же тяжело мне было читать дальше.
Человеку нужно с чем-то бороться, преодолевать трудности. Но когда они сопровождают тебя всю жизнь - руки опускаются.
Мария. Мурочка, "источник самой светлой радости и самого мучительного страдания".
Известно, что огромное количество произведений Корнея Ивановича было посвящено и вдохновлено именно ей, его четвертым ребенком, любимой дочкой, маленькой музой, которая так много пережила за свою совсем короткую жизнь. И Корней Иванович - вместе с ней, за неё. Каждое его письмо, каждая запись в дневнике, как-то касающаяся Мурочки, пропитана просто невероятной любовью. И такой же сильной болью.Конечно, тяжело переживать то, что твоё творчество не принимается, считается чем-то вздорным, но это не идёт ни в какое сравнение с осознанием того, что твой ребёнок медленно умирает.
Пронзительные главы, в которых описываются отношения Корнея Ивановича с Мурочкой, её жизнь, болезнь и смерть, пробирают до дрожи.
Как он смог не сломаться даже после этого?

В доме Чуковского есть узкая лестница с высокими ступеньками. И пружина, которую ему прислали американские физики. Они исследовали колебания волн, и выяснили, что такая пружина способна сама спускаться по ступеням.
Маленьким посетителям и сейчас показывают, как задорно она переваливается с ступеньки на ступеньку. Как это делал когда-то Корней Иванович.

Папа по саду пойдёт,
Папа с дерева сорвёт
Маше - гамаши,
Зинке - ботинки,
Нинке - чулки,
А для Мурочки такие
Крохотные голубые
Вязаные башмачки
И с помпончиками!
Вот какое дерево,
Чудесное дерево!...

Спасибо мамепапе, Корнейиванычу за светлое детство и енотаностре: Autumnrain , grumpy-coon и доброму дяде-капитану rootrude .

admin добавил цитату 5 месяцев назад
Наблюдая за проснувшейся в жарко натопленной комнате бабочкой: Ползает по книгам, по стенам, по портретам - неприкаянная. Все для нее враждебно-чужое. Я смотрю на нее с жалостью, потому что она - это я. Я в нынешней литературной среде.
admin добавил цитату 5 месяцев назад
Самый главный, самый ценный дар Чуковского – ощущение волшебной легкости, безмятежного счастья, беспричинного праздника жизни. Чувство летнего дня на старой даче, где зреет клубника и носятся бабочки, и облака плывут к станции, где поезда с грохотом уносятся вдаль. И осы ныряют в компот, и вечные внуки допекают вечных дедов вечными детскими вопросами. И все можно, и ничего не нужно, и по пыльной, усыпанной сосновыми иглами дороге в пятнах солнечных зайцев колесят соседские дети на великах, едут и смеются, и пряник жуют.
admin добавил цитату 5 месяцев назад
Дневники вообще мрачнее своих владельцев, на их страницах находит приют все то, чем совестно, страшно, тяжело делиться с окружающими – а вот счастье вспыхивает фейерверками, радует других и тает, не оставляя записей и следов
admin добавил цитату 5 месяцев назад
У Некрасова, долгое время числившегося по разряду певцов горя народного, ничуть не меньше язвительных сатир в адрес либералов и революционеров, нежели выпадов против бюрократии и реакции. Он не питал никаких иллюзий относительно народа – что вполне ясно не только из грандиозного эпоса «Кому на Руси жить хорошо», но и из «волжской были» «Горе старого Наума»: из нее охотно цитируют единственную строку – «Я верую в народ!» – забывая, что в полном виде она звучит так: «Мечты… Я верую в народ!», а собственно фабула ее сводится к тому, как разбогатевший мужик кулак, реализовавший, казалось бы, крестьянскую утопию, понимает всю бессмысленность и все убожество своего процветания.
admin добавил цитату 5 месяцев назад
Гумилев, которому критическое чутье никогда не отказывало, говаривал студистам: «Прежде считалось, что у Некрасова прекрасное содержание и никуда не годная форма, тогда как дело обстоит ровно наоборот». Но потребовался опыт акмеистов с их насыщением стиха конкретикой, фактурностью, даже грубостью, с их вниманием к детали, восходящим к русской психологической прозе, – чтобы новаторство Некрасова было оценено по достоинству. До того была актуализирована главным образом другая, «надрывно рыдательная» составляющая его поэтической манеры: Надсон сильно повредил Некрасову в восприятии «восьмидесятников».